«Эхо» отца Всеволода: убивать или не убивать?

18.08.2016

"Эхо" отца Всеволода: убивать или не убивать?

Андрей РОГОЗЯНСКИЙ

Часть 1: «два упрощения»

Крайне сложный вопрос, от которого рвёт мозг многим, не одному о. Чаплину: как существовать проповеди ненасилия в мире, где без насилия не решается ни один вопрос и где, как известно, «слабого всяк обидеть норовит». Получается методологический нонсенс, наподобие задачи «достать перстень со дна морского, так чтобы ног не промочить».

Выходом обычно становятся два упрощения: легитимизировать насилие, придав статус нравственного права и воли Божией (букв. «иметь своего дракона» — случай о. Всеволода), либо же настаивать на сухости и непромокаемости сапог — отрицать насилие в любой форме, т. е. фактически, вопреки всему теоретизировать, теоретизировать, формируя видимость жизненности ненасильственной морали. Между тем, упрощения в таком важном вопросе быть не должно.

Второе. Всем известно, как из мирских, безбожных и тяжёлых событий подчас истекает некий положительный итог. В качестве примера, чтобы далеко не ходить: «СССР развалился — Церковь освободилась». Другие варианты уже окажутся менее универсальны и наверняка станут оспариваться по-своему, из противоположных идеологических лагерей. Ну, скажем: «Пётр I загубил массу народа, зато Россия в итоге стала менее отсталой и приблизилась к цивилизованному облику».

По желанию, мы можем распространять данную схему на другие века и события, всюду, где нам захочется. Логика не изменится: как бы ни были плохи катаклизмы, войны, революции и т. п., они в какой-то степени оказываются жизнетворными; наши же представления по поводу «хорошо» и «плохо», коль скоро мы отступаем от элементарных подробностей существования частных лиц, а входим в область общей организации, общественных и политических механизмов, меняются. Заметьте, я не говорю слово «промыслительность» и не ищу, куда бы, в чей лагерь поселить Бога в рамках потребной мне ретроспективной моралитэ. Я отображаю исключительно субъективный аспект: рефлексию церковным человеком насилия.

Следовательно, христианину не должно как-либо сильно возражать против «руки истории», совершающей свою плохо понятную на сегодняшний день, но, вполне может быть, положительную работу. Не должно чересчур смущаться различными малоприятными, а то и просто отвратительными и убийственными деталями, ибо «диалектика истории» из таковых, собственно, состоит.

И, наконец, как апофеоз, христианин может, во избежание, как ему видится, неминуемых страшных бедствий, желать повторения тех или других исторических сценариев, спасающих положение, невзирая на общие жертвы и муки. Последнее и наблюдается, не только в примере нашего бедного о. Всеволода, но и очень-очень многих. Даже, что самое забавное, и среди сторонников прогресса и смягчения нравов.

Часть 2: «методологические двойники»

Нередко в оппозиционных кругах, включая и круг православных ценителей либеральных свобод и демократии, проводится мысль о том, как бы это помочь сковырнуть режим. В чаяния массовых уличных выступлений или вот хоть переворота, как в Турции, только удачного, заведомо вкладываются насилие и жертвы. Но тут уж деваться некуда — ради благой цели, как говорится, несложно и потерпеть.

Общий ответ на вопрос «Убивать или не убивать» для аудитории «Эха», таким образом, звучит вполне ясно: «убивать!» Не знаю поэтому, чего это барышни в студии взялись жеманничать и зажимать носы, слушая о. Всеволода. Вообще-то, говоря строго, и приглашённый, и ведущие, — методологические двойники, выразители единого мировоззрения, а различается у них только формула. По о. Чаплину, убивать стоит предателей Родины, тогда как по мнению членов коллектива г-на Венедиктова — тех, кто мешает смене путинской власти на демократическую.

Судя же по отдельным откровениям, при новом демократическом строе неприятности грозят не одним только тиранам и коррупционерам, но также «совкам», «ватникам» и прочим «анчоусам».
Засим в дело вступают принципиальные апологеты ненасилия. Позиция: «Не убивать ни при каких условиях, за исключением угрозы общественной безопасности», — в наше время идёт в связке с такими качествами, как аполитичность, лоялизм, прагматизм, нравственный ригоризм и др.

«Неубиватели» делают акцент на неотменимости шестой заповеди и грозят адом, прибегающим к насилию. В практическом плане они предлагают отказаться от резких движений, любых социальных метаморфоз, чреватых потрясениями и кровью, довольствуясь той иерархией и тем порядком, которые имеются, и это, с одной стороны, неплохо передаёт здравый смысл эпохи финансового кризиса и цветных революций.

С другой, непонятно, Церкви в 1989-м тоже необходимо было довольствоваться тем, что имеется, и не желать ничего, никаких перемен в системе официального советского атеизма? Или, например, когда иерархия и порядок сметены, как на Украине, за какую лояльность и какое «имеющееся» предлагается держаться?

По факту, проповедь принципиального отказа христианина от насилия, как и любая purity, означает принятие позиции одинокого обывателя, почти неотличимой от «моя хата с краю». Отрицание жертвы во имя любых земных ценностей, как то: Родина/Свобода/Нация/Правда/Светлое Будущее/Великое Правое Дело — чрезвычайно утешительно. Таковое минимизирует неудобства и риски и переводит исполнение Евангелия в сферу чистого духа. Приятно, что ни говори, получать «2 в 1»: просидеть дома войну, не просто так, а — из высокого Евангельского принципа. Будучи «ни за кого», и варя себе макароны на кухне, переживать это как вклад в дело мира и дружбы между народами.

Часть 3: «война — не наша стихия»

Насилие не имеет обоснования в христианской онтологии. Нигде в Евангелии мы не найдём отсылки к применению силы или убийству во имя благой цели. Хотя, Спаситель говорит: «Не мир пришёл Я принести, но меч», однако оружие здесь — символ. Чтобы исключить кривотолки, Христос скажет впоследствии Петру: «Возврати меч твой в его место, ибо все, взявшие меч, мечом погибнут». Итак, осознание последователями христианства отсутствия у себя высшей онтологической санкции на насилие и, напротив, установки на прекращение насилия, — первая отличительная особенность христианского подхода к вопросу.

Иные религии не столь однозначны: религиозный, сакральный характер в той или иной степени готовы усваивать за насилием ислам, иудаизм, индуизм, даосизм, конфуцианство и др., не говоря уже о простейших анимистических, языческих культах. Кто думает, что это мелочь, что это мало, что значит, тот ошибается. Отличие — разительнейшее!

Деяния и Послания апостолов уже более философски освещают жизнь Церкви, отношения, обязанности и т. п. Насилие или, если точнее, угроза насилием, даже до смерти, хотя бы и причинялась таковая не в результате физического воздействия, а заклятьем или анафемой — один из мотивов. Общины христиан после короткой эйфории: «у множества же уверовавших было одно сердце и одна душа; и никто ничего из имения своего не называл своим», — преобразуются к более приземлённому виду коллективов с кодексом правил, иерархией и дисциплиной. Апостол Павел не сомневается в праве светских властей наказывать и казнить (Рим. 13, 5).

Полностью порвать с насилием — удел немногих, тех, кого Спаситель называет скопцами ради Царствия Небесного. Мало кто способен понести последствия безусловного отказа от принуждения другого или сопротивления другому. Примеры святых, однако же, остаются перед нами, показывая величину разрыва, покрываемую одним только покаянием.

В обычных условиях верующий скромно оценивает собственные способности и достижения в вере. В отличие от протоиерея Всеволода Чаплина, ему неизвестно, кого воля Божия назначила в назидательное избиение. Однако же, верующий остаётся тесно включён в общественный и культурный контексты, состоит в отношениях взаимозависимости с окружающими, так что по показаниям совести «задолжал» всему, что способствовало его появлению на свет и становлению. Следуя показаниям совести, он принимает участие в защите и утверждении упомянутого, в т. ч., если потребуется, силой оружия.

Подобно своему окружению, верующие, когда они могут, живут мирной жизнью и, когда это требуется, идут на войну. Не бывает христианского сознания «ни за кого», ибо это означало бы глухоту внутренних чувств и обязательств. Не может быть спиритуализма или чистой духовности, не предваряемых долгим и тяжким процессом подвижничества — излечения страстности, всякой обусловленности миром внутри.

При этом нужно сказать, что война — решительно не наша стихия, не православная и даже не русская. Войной мы занимаемся из-за безвыходности и предпочтём величию побед и торжеству над противниками мир при первой возможности. Сравните, как всю историю воюем мы и как англосаксы и немцы — настоящие псы войны.

Во время Великой Отечественной религиозные люди, призванные на фронт, молились, чтобы своими руками никого не убить. Ничего удивительного или необычайного, на фронте много обязанностей, требующих выдержки, труда и взаимопомощи, а отнюдь не свирепости. Священным долгом в прямом значении «священного», освящаемого Духом Святым, для верующих война не является.

Это хорошо понимал святой Патриарх Тихон, когда отказался благословлять на войну с большевиками генералов Белой армии. Попытки вывести убийство из-под онтологического осуждения, как говорит о. Всеволод, «обязанность христианина убить как можно больше коммунистов», — на деле давали повальный террор белых казачьих частей, вакханалию смерти, в которой терялись понятия любви к России и к своему народу, не говоря уже о вере.

В конце концов, у нас, верующих, редко спрашиваются, начать ли войну, затеять ли очередную революцию или реформы. С дележом власти, денег, влияния, собственности Церковь имеет дело, как с данностью, вовлекаясь со стороны, a posteriori, будучи частью большого общего человеческого течения.

Триста лет мир проживает по своим секулярным законам. Он породил противоречия, многим из которых нет и не может быть разрешения, а только отталкивание, запоздалое и паническое, от края пропасти. Частое заблуждение в том, что Церковь знает, как человечеству жить дальше, что она вот-вот сможет выступить, доказать, настоять, а если придётся, то и заставить вернуться на путь правды. В то время, как Церковь не создавала имеющегося нагромождения мирских технологий и институций.

Известно единственное: стоит кому-то из нас, какому-нибудь человеку, войти в церковную жизнь и войти глубоко, его существование получит новый смысл, а терзающие недоумения разрешатся.

13 0
Православная социальная сеть «Елицы»