Игумен Рафаил (Симаков): «Алексей Балабанов всю жизнь стремился к Богу»

18.05.2018

maxresdefault

Любовь ГАБЕЕВА

18 мая 2013 года  под Петербургом в Ленинградской области скончался кинорежиссер Алексей Балабанов. В годовщину смерти режиссера мы пообщались с его духовником, игуменом  Рафаилом (Симаковым), настоятелем храма Архангела Михаила «что во бору» (г. Углич). Отец Рафаил, в прошлом известный художник Сергей Симаков,  рассказал, о чем был последний фильм режиссера и о его последнем желании.

— Отец Рафаил, как вы познакомились с Алексеем?

— У меня умерла жена, и про нее несколько студий стали снимать документальные фильмы. У меня после этого осталось много материала. Мы с супругой очень любили фильмы Балабанова, и я решил ему предложить снять совместный фильм. Я обратился к Андрею Мерзликину,  чтобы он помог мне с ним связаться. Андрей дал мне телефон. Мобильных телефонов еще не было у нас тут. У  меня был радиотелефон и  я  позвонил Балабанову из деревни.   Представился, сказал, что хочу снять совместный  фильм про Олимпиаду, про Афганистан, про смерть Высоцкого, про московскую жизнь. Балабанов к этому отнесся совершенно равнодушно. «Да нет, — говорит, — я про современную жизнь не снимаю». Но потом оказалось, что он, как раз  про то, о чем я говорил, и снимал сразу почти два фильма – «Мне не больно» и «Груз 200».

— А как вы стали дружить?

— Мы с ним часа полтора говорили, он мне рассказывал про свою жизнь, про кино, про то, как Сережа Бодров погиб и про то, что он сейчас делает.   Поговорили и поговорили. Потом, где-то, через полгода, у меня вышли книжки с моими картинами, альбомы и диски с фильмами, в которых я принимал участие. И я ему все это послал. Неожиданно задался звонок, звонил Леша.  Говорит: «Отец Рафаил, я плакал, когда смотрел ваши фильмы. С Надей (супругой) пересмотрели потом это все. Вы знаете, я недавно увидел сценарий Сергея Бодрова, «Морфий» называется, я хочу к вам приехать, снимать фильм у вас». Для меня это был такой жизненный подарок, что меня  от грустных, и печальных, и безнадежных мыслей отвлекли на такую совершенно прекрасную деятельность и с таким прекрасным человеком. У него окружение было тоже прекрасное —  замечательные люди.

— Как произошла ваша первая встреча?

— Я  выбирал ему здесь  «натуру». Нашли мы ему здесь массовку —  полгорода у него снималось. Первый раз  во время выбора натуры мы с ним и встретились. Это было через год или полтора после того, как мы стали с ним по телефону общаться. Ну, и дальше мы с ним продолжали разговаривать по телефону, в основном. Потому что ездить я не очень мог. Сил не было, у него тоже,     со здоровьем не очень хорошо было. На съемках «Морфия» много времени провели вместе.  Мы  с ним увиделись в гостинице на площади у нас тут, в Угличе, туда вся съемочная группа приехала.

— Какое впечатление произвел на вас Балабанов при встрече?

— Он, что его фильмы, что он – это  одно и то же. Потому что  кино его – это его автопортрет. Это как художник, когда картину пишет, она всегда является отражением его самого. А он – настоящий художник и поэтому его кино – это он сам. Такой один большой долгий фильм. Но, к сожалению, он прервался. Хотя мы к этому готовились, я практически, я каждое утро после того, как его настиг   удар серьезный, сильный, просыпался с мыслью, что сейчас мне позвонят и скажут, что Леша умер. Но это все, слава тебе, Господи, продолжалось, продолжалось. Леша был  очень здоровый и духовно, и душевно нормальный человек. Только у него все на последнем пределе было. То есть, он настолько весь как струна был натянут, настолько горел желанием высказать то, что у него накопилось людям. А кинематограф – это такая страшная штука, там до воплощения замысла очень много времени проходит, и очень много препятствий.

— Последний фильм Балабанова «Я тоже хочу» касался прихода человека  к Богу, расскажите, пожалуйста, про это подробнее. Балабанов считал, что это его последний прощальный фильм, он вам говорил о том, что он скоро уйдет, предчувствовал это?

— Я должен был там сниматься в последней сцене. Там Рафаил, про которого в тексте говорится, который между Угличем и Петербургом живет, это я. И я должен был тоже там быть не взятым на ступенях. Но потом в виду сложности всяких вещей, потому что службы и передвижения туда очень тяжелы были, Леша меня пощадил.  Леша говорил, что это скоро умрет. С одной стороны, ему хотелось к папе. И чтобы увидеться с ним и быть с ним. Отец его крестился перед смертью, мама его крестилась, которая, слава Богу, жива еще. О  смерти у него все фильмы, фильмы о жизни, о смерти. Мы об этом не можем не думать. Надо бы с детских лет человека приучать к мысли, что человек  вообще-то смертен и должен заботиться о том, что он сейчас делает, как он себя ведет, и к чему это может привести. И потом за это же за все отвечать придется. Балабанов был православным христианином, у него все фильмы православные.

— О чем был фильм «Я тоже хочу», и что означала эта колокольня Счастья?  

— Понимаете, тут одна очень интересная вещь. Алексей Октябринович  очень хорошо знал кинематограф. За что он меня любил? Потому что я тоже хорошо знаю кинематограф. Западный не очень, а уж наш советский и русский достаточно хорошо, в общем, мы с ним на одном уровне были. Он хотел снимать фильмы, как его кумиры (Эйзенштейн,   Тарковский).  Он решил сделать нечто, чем он смог бы  перекрыть фильм Тарковского. И заставил меня прочитать Стругацких. «Пикник на обочине», что ли, называется. Я   еле в Угличе нашел  книжку эту. Я прочитал, пришел в ужас, стал звонить ему, говорить: «Ты что, зачем эту дурь-то снимать»?  Но я потом, что Тарковский с этой дурью, как мне рассказывал этот самый, Савва Ямщиков, связался, потом плевался,  два раза менял  операторов,   место съемок. Со средней Азии  пришлось перенести в Прибалтику.  А Леша решил сделать то же самое, только интересней и лучше. И привязал это к тому, что он хочет увидеться с папой, то есть, у него есть такая мечта,   она, наверное, действительно у него была, и именно она как-то его в жизни подогревала. Эта мысль, что скоро он увидится с папой. Он очень был к нему привязан, и у него было такое несомненное желание. Он все время мне про это рассказывал. И вот это «Я тоже хочу» это, собственно говоря, «я к папе хочу».

— Если говорить о колокольне Счастья, что она символизировала в его фильме для него, в его понимании?

—  Ну, это как  долина счастья или  кратер на Луне мог бы быть. Просто для нас, для русских   колокольня – это серьезно, это стремление к Богу, вверх. То есть,   в мир вечный. И постольку   у нас  купола кроют золотом, и колокольнями небо проколото, то тут все  ясно.

  — В СМИ много пишут, что, например, у актеров, которые у него снимались, возникали какие-то неприятности – кто-то умирал, кто-то болел.  На ваш взгляд, из-за чего это могло происходить?

— Ну, как он рассказывал, там с Туйары Свинобоевой все началось, с фильма «Река».

На съемках фильма «Река» катастрофа  случилась, актриса, играющая главную роль, погибла.  Леша  задумал сделать такую чудовищную страшную вещь про жизнь человеческую. Может, Господь остановил, не знаю. Астахов – оператор, он считал, что нельзя было снимать такую картину и начинать даже. Вот, так получилось. Надя выжила в этой катастрофе – супруга его, Туйара разбилась насмерть. Люди умирают, они не могут без конца жить. Он  поднял все с самого дна,  муть какую-то, которая у нас есть. Те, кто его окружал, стали бояться работать дальше.   Оператор  рассказал про то, что  он Лешу уговаривать прекратить съемки этого фильма.  Потому что там по сюжету  медведь должен был девочку съесть, потом другую девочку. Ну, в общем,  полный кошмар. Потом, этот фильм был о  прокаженных, о которых и в Евангелии речь идет, там, написано все это,  это же люди, которые выброшены вообще отовсюду. Я ему говорил:  «Ты воздействуешь на людей очень сильно, у тебя  мощь такая есть,  она передается».  «Да какое, — Леша говорил, —   ведь кино же – это развлекаловка».  Мне друзья мои говорили: «Батюшка, как вы можете с таким человеком вместе быть,  кино снимать его? Он же ненормальный, он больной». А я говорю: «Вот, смотрите, вам в телевизоре показывают, что вы все живете хорошо и замечательно, вас уговорили еще с давних времен, с нашего детства – видишь, у нас все замечательно, все прекрасно, мы к светлому будущему идем, и у нас ничего нет. А он показывает, что вокруг нас есть и показывает с такой силой, как Шекспир». Вот и все.   Это может быть, самое страшное кино, какое у нас в России сняли, потому что там жизни нет. Там сплошная смерть беспрерывно идет. Его фильмы не так много народа смотрит. Это надо все выдержать как-то.  До сих пор мы, наверное, еще не поняли, что он сделал, потому что у него столько уровней в этом во всем, в любом его произведении, что там смотрите, смотрите, через каждые несколько лет можно выявить еще и еще новое.

—  Скажите, когда произошла беда с героями и друзьями  Балабанова, с   Бодровым,  он чувствовал вину за то, что порекомендовал ему это место для съемок?

—  Конечно, он переживал. Как не переживать? Часть, какая-то, пусть не очень большая, но часть жизни, когда ты работаешь с человеком, а он уходит, у меня сейчас тоже вот это.  Он там   снимал «Войну».  Съемочная группа  настолько в это место  влюбилась, что  Сергей поехал туда снимать, забрал группу почти всю его, кто-то чудесным образом не поехал. По какой-то причине. Леша очень сильно переживал, после этого он вообще не знал, что делать, он говорил мне об этом. Как быть? Что снимать? Впал в состояние тяжкое, все нащупывал, наверное, чего-то. Но ему надо было дальше высказываться. Все это нельзя было в себе держать.  Раз художник большой, он понимает, что он не должен останавливаться, его обязанность, фактически, вот, весь талант свой на полную использовать. Я  его уже застал в таком полуживом состоянии, но как он, самое страшное время было, конечно, не «Река» а, вот, Сережа погиб. Потому что он лишился своего, так сказать, отражения. Остался без, без лица. Это же его портрет. Все время про двойников, вот, все время и двойное содержание, и двойное дно, там. И двойные ситуации с двойным вариантом разрешения.  И так получилось, что мы с ним чем-то похожи, наверное, были. Не только по интересам нашим всяким таким, да, обычным человеческим и духовным, что нас, там, даже внешне путать стали.

-Говорят, что Алексей был пророком и в своих фильмах многое предсказал и в жизни страны, и в своей судьбе, вы с этим согласны?

-«Вы мне еще за Севастополь ответите!». Да, ну если человек так тонко чувствует  окружающую действительность, что тут предсказывать-то? Тут и так все ясно. А потом, в Евангелие нам давным-давно все рассказали, что с нами будет, тут не надо никаких астрологов  или еще кого-то. Нет, тут просто человек видит, что то, что происходит сегодня, это будет происходить в кубе и в еще большей степени через сколько-то лет. За довольно теперь короткий срок. Время сплющивается.

— Что он еще  рассказывал вам, можете вспомнить?

—   Ну, мы много о чем с ним говорили. О том, что он жил в Свердловске, и как на его глазах разрушили Ипатьевский дом, как память вырубали. Он меня на 11 лет моложе. И очень много и меня спрашивал о чем-то. У нас интересы были одинаковые, мы литературу любили. Из западных, вот, Кнута Гамсуна, например. Из наших он, правда, больше Лескова любил, а мне, я как-то к Гоголю больше привязан был.  Он рассказывал очень много сценариев своих. Я потом у его жены Нади спросил, а где это все записано? Она говорит: «Нигде не записано». То есть, он их видел, эти фильмы и носил их в себе, но воплотить это было уже невозможно. У него очень много таких несделанных вещей было, которые начинались, вот, как «Река», ну, в принципе, это уже готовый фильм, он сам мне текст прочитал. То есть, это своеобразное кино очень получилось.

—  А вы считали себя его близким другом, были его духовником,   чем он с вами делился, были ли у него какие-то страхи, тревоги  о будущем?

—  Он  кроме как у меня не исповедовался, не причащался.  Я  и домой к нему   приезжал, всю семью его исповедовал, причащал и соседей тоже по дому. И венчал я их здесь, в этой церкви с Надей. Он мне доверял. Считал меня  своим другом.  Это  большая честь для меня.

 — Когда вы виделись с ним в последний раз?

—  Последняя моя встреча с ним  была на премьере фильма «Я тоже хочу». Леша   говорил, что «я столько народу поубивал, мне за это отвечать придется». В кино. Но как показывать несчастья человека? А Бондарчук  сколько народу поубивал тогда там, в «Войне и мире»? 9 мая позвонил ему отсюда, мы с ним поговорили,   он мне рассказал о своей поездке в Европу, про сценарий новый и про то, что он ко мне сразу вернется и сюда приедет. Ничего такого не было, обычное у меня  это тревожное чувство за него было. Мне позвонили в середине дня из музея, где у меня тут галерея, сказали, что Леша умер.   Что должно было случиться, то случилось. Я поехал на похороны со своими друзьями, прожил там несколько дней.

— Если говорить о масштабе его личности, на ваш взгляд, каким он был человеком? Он был «поцелован» Богом, если можно так выразиться?

— Художник он настоящий. Дело в том, что есть искусство, а есть художество. У нас, вот, в нашем богослужении, вот, в таинстве крещения Господь называется  художником. Если перевести с церковнославянского  то художником всех художников, самым первым художником среди художников. И искусство – это такая вещь, которой занимаются многие, это, вот, да, оно и в смысле развлекаловки, и смысл  нравоучений, научения нравственным началам, в смысле образования. Это все нормально, это все понятно на определенном уровне. А художник – это тот, кто поднимается над всем этим, собирает себе это все в охапку, все, что было до него сделано, неважно в каких областях  это происходило. И все. Берется с помощью Бога эту глыбу поднять, поднимает ее и    являет миру свое произведение. И таких, конечно, людей очень мало. Вот и Леша, он из таких людей, совершенно очевидно. У нас сейчас нет кино после его смерти.

  – А он пришел к Богу в конце жизни?

—  Да, он никуда и не уходил.

– А что своими картинами он хотел сказать людям?

—   Слово Божие художник передает или  зарывает в себе, или вообще растаптывает. Вот, он хотел слово Божие передать по-своему. И это замечательно, потому что мы же все разные. И каждый по-своему воспринимает Бога. Иначе бы это совсем скукота была смертная. Там с каждой страницы Евангелие каждый выбирает свое. И каждый выбирает свою страницу и руководствуется тем-то и тем-то. Одному в силу все в себя вместить, а другому одну строчку за всю жизнь. Ну, вот, ему много было дано вместить, конечно. Потому что это дар Божий был.

 

 

5 0
Православная социальная сеть «Елицы»